Филсофия

благодати человек обречён существовать в бесконечном кругу чувственных страстей и влечений, а душа, «чем более вдаётся в чувства, тем более делает человека похожим на скота». Человек – личность лишь в той мере, в какой причастен духу, который понимается как открытость души Богу, её устремленность верой навстречу божественной благодати. Человек как личность, таким образом, понимается Августином как единство тела, души и духа. Дух – новое (помимо тела и души), неизвестное античной мысли измерение человеческой реальности, открытое средневековой философией.
Вопрос о соотношении Бога и мира, Творца и творения приводит Августина к проблеме времени. Он различает вечность как атрибут Бога – бытия абсолютного и неизменного, в котором нет ни прошлого, ни будущего, а только бесконечное настоящее, и время, которое относится лишь к созданному Богом миру, ведь «мир создан не во времени, а вместе со временем». В итоге Августин останавливается на субъективистской трактовке времени как состояний нашей души, в которой есть «три формы восприятия», соответствующие трём временным категориям: прошлому соответствует память или воспоминания, настоящему – интуиция, взгляд, созерцание, будущему – ожидание, упование, надежда. Ведь «как расходуется будущее, которого ещё нет, или прошлое, которого уже нет, если не через душу, какова и есть причина факта, что эти три состояния существуют?»
Августину принадлежит и первая в европейской культуре линейная трактовка исторического процесса, развитая им в своей главной философской работе «О граде божием». Эту трактовку характеризуют провиденциализм и эсхатология, в соответствии с которыми ход исторического процесса определяется промыслом божиим, провидением и неизбежно закончится в момент второго пришествия Христа на Землю и последующим страшным судом. Начало этому процессу положило создание Богом Адама и Евы, а его центральным событием стало боговоплощение – жизнь, смерть и воскресение Христа. Содержание же человеческой истории составляет борьба в ней «двух градов» – земного и небесного. Они «созданы двумя родами любви: земной – любовью к себе, доведенной до презрения к Богу, и небесной – любовью к Богу, доведенной до презрения к самому себе». Законом жизни первого является ненависть, злоба, эгоизм, несправедливость, насилие и т.д., небесный же град как объединяющая преданных Богу церковь Христова живёт по закону любви, солидарности и

взаимопомощи, смирения и добровольного послушания, является единственным и надежным якорем, маяком и надеждой спасения всех людей, а потому оправданием существования и греховного, осуждённого на погибель, града земного.
Особенно важной для судеб европейской, а значит, и мировой культуры было решение отцами церкви, можно сказать, вечной и по сей день не теряющей своей актуальности проблемы соотношения веры и разума (соответственно, религии и науки, которую в те далёкие времена представляла, конечно же, философия). При этом обозначились три варианта её решения.
Первый решительно отвергал и отбрасывал языческую «эллинскую мудрость» как несовместимую с непосредственной, живой верой, не требующей какой-либо рефлексии и анализа, так как её содержание – не столько знание, сколько чистая и преданная любовь к Богу и священному писанию. Принцип такого подхода выражен в приписываемой Тертуллиану формуле «верую, потому что абсурдно». Чем несовместимее с представлениями здравого смысла и человеческого разума могут казаться истины веры, тем вернее они должны приниматься в качестве именно таких истин. Принятие такой позиции христианской церковью (особенно после обретения ею в 313 г. свободы вероисповедания, а в дальнейшем и статуса государственной религии) перекрыло бы навсегда возможность какого-либо плодотворного союза религии и философии, а значит и культурной трансляции средневековьем величайших интеллектуальных достижений античности.
Вторая позиция, отдающая приоритет разуму, философии, выраженная формулой «понимаю, чтобы веровать», стала постепенно доминирующей в период схоластики (П. Абеляр). Так, к примеру, Иоанн Скотт Эриугена (IX в.) был убеждён, что «никто не восходит на небо иначе, чем через философию», поскольку «истинная философия ничто иное как религия, а подлинная религия – это правдивая философия». Эта позиция, исподволь вызревавшая в лоне западной средневековой, по своей сути религиозной культуре, обернулась в дальнейшем, уже в Новое время, «время модерна» агрессивным отторжением религиозного сознания как «архаичного, реакционного, антинаучного, несовместимого с прогрессом», «просвещенным сознанием» европейского человечества, основанным на «научной рациональности».
Третья позиция, выраженная формулой «верую, чтобы понимать», достаточно обоснованная и уже реализованная в ткани философско-