Филсофия

ли не площадную брань.
В целом же образ всей средневековой философии очерчивается следующими наиболее существенными чертами:
1. В онтологическом аспекте – это объективный идеализм. Бог как абсолютная, бесконечная, трансцендентная, неизменная духовная реальность есть вечность, противостоящая, но одновременно и всегда таинственно связанная с имеющим начало и погруженным во временной поток изменений своим творением – миром – природным, человеческим и миром тварных же духов.
2. В гносеологическом плане первенство в главном для человека жизненном деле богопознания отдаётся без колебаний вере – пламенному порыву любви как ответу на безграничную божественную любовь. Отсюда ключевая роль авторитета, бдительное хранение догматических основ.
В то же время разум как искра божественного интеллекта в человеческой душе – надежный внутренний цензор, зорко стоящий на страже её искренности и чистоты, а значит, и верный компас на труднейшем пути богопознания. Но он же – основной инструмент эффективной познавательной деятельности, направленный на созданный Богом мир. То есть «познание сердцем» всегда корректируется и апробируется его (сердца) «умными очами».
Это линия христианского аскетического мистицизма, древнейшей практики «внутреннего молитвенного делания», опыта мистической интуиции, мистического созерцания, скажем модным современным языком, - христианской йоги («до глазниц борода, из глазниц – бесконечность») лишь вскользь обозначена, но почти не затронута нами, между тем как это основа основ христианской религии. Она никогда не прерывалась и в западном, католическом христианстве (один из ярких примеров тому – борьба аскета-мистика Бернара Клервосского с «Аристотелем схоластики» – Пьером Абеляром), однако была отодвинута доминантой схоластического рационализма на задворки западной духовной жизни. Внутренний опыт мистического молитвенного созерцания был уже во многом непонятен и чужд поздней схоластике.
Восточное же, православное христианство избежало этого явного перекоса духовности в сторону сухой, рассудочной рациональности. И обнищавшему духом «европейскому человечеству» ещё возможно предстоит новое открытие греческой, на этот раз уже православной мудрости.
3. В аксиологическом плане средневековая философия ориентирует

человека прежде всего на внутреннее, «духовное делание», борьбу с «внутренним врагом», который прячется и ловко скрывается за всякой «мирской» и «плотской» страстью, «пригвождает ум наш к земным вещам», стоит за «лукавыми помыслами» человеческого ума и «скверными» побуждениями его сердца. Эту исходную аксиологическую ориентацию средневековой философии хорошо выражают слова средневекового поэта, обращенные к юному поколению:
«Юношам заданье – самообузданье.
Самообузданье – юношам заданье».
Ведь «проникает в душу грех, предвещая неуспех.
Предвещая неуспех, проникает в душу грех».
Из такой аксиологии (учения о ценностных ориентациях) вытекает и соответствующая праксиология (учение о человеческих действиях). Чтобы работать на спасение человеческой души, они должны определяться и регулироваться исключительно христианскими ценностями, новозаветными заповедями Христа, показавшего личный пример неуклонного следования им.
Подводя общий итог знакомству со средневековой философией, вполне правомерно сделать следующий вывод. В XX и в начале и XXI вв. европейская культурная элита беспрерывно совершает паломничество за паломничеством на Восток за обретением утраченной духовности. По нашему твёрдому убеждению, несоизмеримо более продуктивным было бы паломничество назад, к своим культурным корням, которые остались в толще средневековой культуры. В современную эпоху неоязычества, когда внутреннее измерение человека смято, сплюснуто и затоптано внешним активизмом, средневековье с его главной заботой именно об этом «внутреннем человеке» остается тем могучим и огромным материком, на котором обезумевшее в бесконечной гонке за призрачным «здесь и сейчас» европейское человечество могло бы найти и твердую почву под ногами, и регенерацию своей поврежденной, больной духовности.

2.2.4. Гуманизм и социально-политические идеалы философии эпохи Возрождения